Трансформация образа фольклорной сказки в сказке лубочной на примере Бабы-Яги

Никитина А. В.

Введение

Занимаясь функциональными характеристиками Бабы-Яги, мы рассматривали тексты разных по времени и типу сказочных сборников, в том числе лубочных изданий. Материалы последних привлекали с оглядкой, принимая во внимание специфику и «вторичность» лубочной сказки относительно фольклорной. Игнорировать их было бы неправильно, поскольку это предшественники собраний А. Н. Афанасьева, И. А. Худякова и др. и отражают процессы, происходившие в сказочном эпосе и вокруг него в последнюю треть XVIII – первую треть XIX века. Наконец, у нас была надежда обнаружить нечто отличное от стереотипной подачи образа Яги.

Отношение к сказочным лубочным сборникам в первую половину XIX века (причем в разных слоях общества) было непростым¹; неприязнь к лубочной сказке в значительной мере объяснялась тем, что в ней видели «испорченную» народную. Суть претензий – переделка «настоящей» сказки, которая, как отметил В. Г. Белинский, «[хороша в том виде] как создала ее народная фантазия; переделанная же и приукрашенная, она не имеет решительно никакого смысла»².

В самом деле, нужды в переделке вроде бы нет: интерес к народной сказке в это время жив, ее устное бытование вполне еще может считаться массовым. Но при этом явно востребована и лубочная сказка, на тот момент она куда больше отвечала запросам широкой публики, которая из внимающей и зрящей (картинка как форма лубочной сказки по-прежнему актуальна) быстро становится читающей. К тому же распространенность и доступность «народных книжек», благодаря переизданиям и целиком, и по частям, в сочетании с ростом числа новых вариантов (редакций) сюжетов, подхлестывает и без того активный эволюционный процесс – до появления литературной сказки остается совсем немного времени.

Занятое лубочной сказкой промежуточное положение между сказкой народной и формирующейся литературной отчасти объясняет их сложные отношения – очевидно взаимовлияние форм устной (фольклорной), лубочной (переработанной и книжной) и литературной (художественной и авторской).

Бытование лубочной сказки в печатном виде указывает, что это не воспроизведение фиксации устного повествования, но его художественная обработка, то есть письменный и по сути авторский текст, который должен соответствовать правилам письменной (литературной) речи; авторство же обнаруживается в характере и качестве переработки источника.

Мы воспользовались изданиями Н. В. Новикова [7], [8] и начали с собраний последней трети XVIII века (времени активного развития лубочной сказки), а затем, имея в виду своего рода преемственность³, обратились к сборникам первой трети XIX века. Результаты получились следующие.

***

Самые ранние сказочные тексты с Ягой нашлись не в записях, но в известных изданиях конца XVIII века⁴: в «Лекарстве от задумчивости» (1786) – две сказки; в «Сказках» П. Тимофеева (1787) – три; в «Старой погудке» (1794–1795) – восемь сказок; всего – тринадцать.

Девять из них – сюжетные контаминации, но это комбинации логически обусловленные, встречающиеся и в народных сказках (контаминационные цепочки, искусственные в особенности, – признак обработки [2: 22], [6]). Во всех тринадцати сказках Яга функционирует в эпизоде: в пяти она помощница, в восьми – антагонистка (в четырех из этих восьми ее агрессия направлена против героев богатырского типа, а в двух представлена Яга-воительница). Важно подчеркнуть, что функционирование Яги здесь можно считать традиционным, существенных отклонений в ее характеристиках нет.

Полученные результаты соответствуют представлениям того времени о Бабе-Яге: антагонистка превалирует, актуализирована воительница: на двух известных лубочных картинках⁵ Яга «едет драться с крокодилом»; и именно тип воительницы оказывается базовым при толковании образа Яги в первых отечественных справочно-информативных изданиях – в «Описании древнего славенского баснословия» М. И. Попова (1768) и «Славянской и российской мифологии» А. С. Кайсарова (1807) [4: 68]⁶.

На разработку типа Яги-воительницы не мог не оказать влияния процесс активного освоения заимствованных восточных и западноевропейских сказок и повестей. Переработанные переводные авантюрно-рыцарские повести, такие как «Еруслан Лазаревич» и «Бова-королевич», были столь популярны, что воспринимались не как «захожие», но как «свои», народные [1: 62–63]. Примечательно, что их творческая переработка происходила, как указывает Н. В. Новиков, «под воздействием русской сказки» и была настолько интенсивной, «что уже в начале XVII века они вполне приобрели форму волшебно-героических сказок… (здесь и далее курсив мой. – А. Н.)» [8: 7]⁷.

Не менее примечательно также то, что фиксируется проникновение элементов такой сказки в эпос былинный, например:

«Да прыдумала идти твоя да молода жона За того же за Олёшеньку за Поповича, А того же Бобы́ да королевица!..»⁸;

пример поздний, но сути отмеченного это не меняет. Инклюзией сказочного элемента в героический эпос является и введение Яги-воительницы в качестве противника богатыря, причем:
– и как замены Змеи, персонажа мифического (мотив змееборчества):

«На ту пору, на то время Налетела курва Яга баба, Ладит Добрынюшку нага пожрать…»⁹;

– и как богатырки (трактовка уникальная, поскольку Яга подается как противник по мужскому типу, и богатырь не может ее одолеть, пока не понимает, что биться с ней надо не как с мужчиной, но «как с бабой»):

«Поехал Добрыня во чисто́ полё А биться-рубиться с бога́тырем, С бога́тырем биться с Ягой-бабой…»¹⁰.

Отмеченное явление (тоже заимствование, но иного рода – межжанровое) было взаимообразным: элементы сказки проникали в былины, былинные (и не только) элементы заимствовались сказкой и лубочной, и народной. В связи с этим привлекает внимание мнение В. В. Сиповского:

«…к рассказам о чудесных подвигах разных витязей, повествованиям о борьбе их с чудовищами и смертельными опасностями русский читатель подготовлен был не только своей древней повествовательной литературой, издавна уже популярной у нас, но и своим сказочным и былинным эпосом»¹¹.

Замечание важное еще и потому, что сложившаяся волшебно-героическая сказка оказалась удивительным соединением сказочных, былинных, литературных элементов, смешением письменной и устной речи. Материал с Ягой из записей и публикаций начала XIX века дал только раздел «Сказки лубочных и полулубочных изданий»¹² – всего два текста, оба из сборника «Сказки моего дедушки» (1820)¹³: «Сказка о славном и чудном богатыре Сампсоне Лукьяновиче и царевне Судиславе» и «Утица златокрылая, или сказка о Петре-царевиче и супруге его Царь-девице».

Сказки сборника, их всего пять¹⁴, Н. В. Новиков определяет как произведения «волшебнофантастического характера», «зафиксированные и соответствующим образом литературно обработанные» [7: 25]; при этом, даже если судить только по названиям, четыре из пяти сказок, включая указанные с Ягой, – на героические сюжеты. То есть введение Яги здесь уместно, ожидаемо ее функционирование как антагонистки и даже воительницы. Антагонистку, однако, дает только «Утица златокрылая…», и не воинствующую, а интриганку, разлучницу обрученных; в «Сказке о богатыре Сампсоне…» представлена Яга-помощница, но она серьезно отличается от функционального канона данного типа.

Именно об этой сказке и о Яге в ней пойдет речь, так как это примечательный образец обработки, вернее, переработки «на новый лад» в духе лубочной традиции конца XVIII века. Проанализировать весь текст не позволят рамки статьи, мы разберем лишь фрагмент с Бабой Ягой (см. Приложение).

«Сказка о богатыре Сампсоне…» очевидно «волшебно-героическая», Н. В. Новиков указывает ее как сюжетную контаминацию: 303 ‘Два брата’ + 465 ‘Красавица жена’ + 532 ‘Незнайка’ [7: 349]¹⁵, что предполагает главного героя богатырского типа, совершение им подвигов и поиски невесты / жены. Но для народной сказки комбинация этих сюжетов обычной не является; два из указанных сюжетов (303 и 532) дают собственный героический тип главного героя, и эти типы существенно разнятся. 303-й здесь, судя по всему, указан ошибочно, так как начальная часть сказки четко соотносится с –650 В* ‘Еруслан Лазаревич’¹⁶; элементы именно этого сюжета составляют предысторию контакта героя с Ягой и обуславливают характер их отношений в дальнейшем.

По всему тексту подтверждений богатырскому типу героя – множество:
– начало названия сказки – «о славном и чудном богатыре Сампсоне…»;
– имя Сампсон¹⁷ – отсылка к былинному Самсону Колыбановичу, который указывается как эталон богатырской силы, например, Добрыня пеняет матушке:

«– Спородила ты меня мать несчастливого, А силою меня не сильнего…»,

а родна матушка ему отвечает:

«– Я бы рада спородить дитя милоё А силой в Самсона Колыванова…»¹⁸;

– предыстория контакта героя с Ягой: Сампсон – боярский сын «чудесного» рождения (единственное, позднее, вымоленное «детище»); его богатырская сила проявляется рано, но он ее не соразмеряет – калечит сверстников в играх; по царскому требованию и с благословения родителей он отправляется «в чистое поле, людей посмотреть и себя показать» (= «силы своей изведать»). Он добывает себе богатырского коня (Рабикана) из конюшни арабского царя Селима, государя «сильного и храброго», и едет в Арабское царство, убив по пути стража «оного государства» – двенадцатиглавое морское Чудище. Селим предлагает Сампсону службу (рыцарь находит себе сюзерена) и желает, чтобы тот добыл ему царевну из царства, что «за тридевять земель» – «многие богатыри и витязи не могли… [лишь Сампсону по силам]». Герой присягает Селиму на верность и отправляется ту службу исполнять:

«Тогда взговорит Селиму Сампсон: “Слушай, царь Селим, сослужу я тебе службу верой правдою и даю в том честное слово богатырское и присягу молодецкую”. После слов сих он встает с места… <…> и в путь далекий отправляется, за тридевять земель, в тридесятое царство Семигальское государство к царю Еремею Пахомовичу…»¹⁹

Кроме того, сказка изобилует былинными элементами; по мнению Н. В. Новикова, само повествование «ведется ритмизированной прозой, близкой к былинному стиху», что, на самом деле, не так, хотя есть вставки былинных формул, но их немного и роли, организующей ритм повествования, они не несут, здесь они часть переработки. Это художественный текст, созданный по законам письменной речи, он представляет собой сложное смешение элементов (от лексики, устойчивых выражений и формул до описаний и мотивации героев), соотносящихся и с волшебно-героической, авантюрной сказкой («квест»), и с былинным эпосом, маркирующих повествование как усиленное героическое.

Яга-помощница в сюжетах типа «квест» традиционна; ее помощь и словом (наставление, направление) и делом (чудесные объекты, колдовство и др.) – содействие герою в решении задач и достижении цели. В рассматриваемом тексте, с учетом специфики подачи главного героя (усл. тип странствующего рыцаря, который решает задачи, совершая подвиги) и привлекаемого былинного компонента, «квест» находится в зависимости от героической составляющей, – истинная «волшебно-героическая» сказка.

В героических сюжетах Яга также может быть помощницей, но такое функционирование встречается намного реже, а помощь определяется как вынужденная (уступка обстоятельствам и силе). Функциональная норма Яги в героической сказке – агрессивный антагонист и даже воительница, что работает на утверждение ее противника как истинного героя, богатыря, не имеющего себе равных, сильнейшего.

Возможно, что Яга-антагонистка (и воительница) была бы в данном тексте уместнее, больше отвечая запросам времени создания сказки и самой идее богатырства главного героя – противник обязан соответствовать; но она здесь помощница, вынужденная, в несвойственной ей роли исполняющего взятое на себя обязательство, и аналогов такого функционирования Яги в народных сказках нет.

В рассматриваемом фрагменте можно наблюдать едва ли не пошаговое изменение функционирования Яги и, что важно отметить, очевидна корреляция трансформации с функционированием главного героя.

● Яга здесь персонаж эпизодический, что характерно для нее в принципе; и поскольку эпизод с ней представляется поворотным в сюжете типа «квест», приход героя к Яге и ее роль помощницы ожидаемы.

● Место обитания Яги традиционное – лес; как и ее жилище – избушка на курьих ножках, чья беспокойная сущность подчеркнута («стоит-поворачивается»). Формулу, которую герой использует для ее поворота, можно считать классической. Н. В. Новиков указывает: «Обращение Сампсона Лукьяновича к избушке на курьих ножках и весь диалог с Бабой-ягой выдержан в народной традиции…» [7: 349]; но диалог, о котором идет речь, здесь будет позже, и это не тот общеизвестный обмен репликами в типовой сцене появления героя в избушке Яги.

● Статичное положение (лежание, сидение) является характерным для Яги в сказках типа «квест»; и в рассматриваемом фрагменте в начальный момент контакта она предстает сидящей, но статичность вмиг сменяется нападением. Ни «Фу-фу-фу!..», ни «куда путь держишь?..» – отсутствие традиционной формулы встречи можно считать первым сбоем в подаче образа. Реакция Яги на незваного гостя крайне агрессивная, есть даже экивок на ее людоедство – «бросилась на него и хотела его когтями разорвать и живого сожрать». Примечательно, что эта фраза в тексте сказки уже есть, она – полный дубль реакции на героя морского Чудища о двенадцати головах²⁰ в предшествующем змееборческом эпизоде. Косвенно это указывает на статус Яги (во всяком случае начальный) как антагониста и еще одного препятствия, которое предстоит преодолеть герою в череде подвигов, утверждающих его как героя истинного (напомним, что одно из значений ‘яга’ – зло, уничтожение которого для настоящего героя обязательно).

● По фрагменту двучастное именование Бабаяга дается в такой последовательности частей почти неизменно. Поскольку текст письменный, написание второй части имени со строчной может указывать на меньшую значимость – Яга здесь прежде всего баба. Это объясняет ее несостоятельность в противостоянии с героем²¹, несмотря на попытку агрессии (напомним, что еще одно значение лексемы ‘яга’ – сила²²).

● Вразумление Яги происходит не словом по модели «Ты бы сначала накормила, напоила, а потом бы и спрашивала…», но жестким ответным действием: герой доказывает, что сильнее. Он распластывает ее на столе и избивает «дубинкой в тридцать пуд» («начал оною дубинкою Бабу-ягу поколачивать и поучивать») – способ, далекий от принятого в богатырстве выяснения в поединке, кто сильнее («меряться силой»), но «поколачивание» и «поучивание» противника дубинкой (= палицей) явно взято из былин²³. Подобные сцены вразумления Яги, пусть единично, но можно обнаружить, например, в «Старой погудке» (№ 10 «Сказка о Ивашке-медвежьем ушке», СУС 650 + 301 А, В), в более ранней лубочной сказке, чем рассматриваемая; и позже, уже во второй половине XIX века, например, в сборнике А. Н. Афанасьева (№ 310 «Илья Муромец и Змей» – сказка богатырская, СУС 650 А)²⁴.

● Агрессивной антагонисткой героя Яга представлена лишь поначалу, она здесь не воительница и богатырю не противник. Далее она проявляет себя как помощница, но прежде всего колдунья, так как она знает и может: знает, кто к ней приехал и зачем; знает, что нужно для похищения царевны, изготавливает «сонное зелье» и печет «усыпляющие лепешки»²⁵ для стражей; знает, где «хранится» царевна; знает, что быть погоне (и на этот случай у нее есть чудесные предметы, превращающиеся в непреодолимые преграды).

● Наиболее значимый сбой²⁶ в традиционном функционировании Яги: чтобы прекратить экзекуцию, она предлагает герою сослужить для него (вместо него) службу, которую он взялся сослужить царю Селиму, – добыть царевну. Предложение героем не только принимается, но и закрепляется имитацией формулы принятия обета служения – невыполнение обязательства карается смертью (заимствованный и адаптированный элемент рыцарской повести):

«Сампсон перестал ее бить-колотить и развязал ей руки и ноги, и пустил на волю, и говорил ей такие слова: “Слушай, Баба-яга, сослужи ты мне службу и достань мне царевну Дарью Еремеевну, а если ты мне не достанешь, то я тебя убью, и ты нигде от меня не укроешься, ни в воде, ни в огне, ни под землею, я везде тебя найду”…» (см. фрагмент сказки в Приложении).

Очевидно, что помощь Яги здесь вынужденная (в силу обстоятельств), и это не помощь, но служба ситуативному сюзерену: она сама отправляется добывать герою царевну, – действие, Яге несвойственное (хотя похищения – ее амплуа). Подобный сюжетный поворот с участием Яги – большая редкость (в СУС 303 ‘Два брата’ и 519 ‘Безногий и слепой богатыри’ Яга под страхом смерти помогает героям, но ее помощь не является обетом и не связана с тем, что, в свою очередь, для них является исполнением обета сюзерену). Все это не просто дань увлечению переводными героическими повестями, но очевидное свидетельство усложнения функционирования персонажей – один из приемов лубочной переработки.

● В повествовании улавливается обозначение Ягой героя как своего сюзерена, например, ее призывание Сампсона себе на выручку в момент крайней опасности:

«Государь ты мой, Сампсон Лукьянович, солдаты и воины царя семигальского Еремея меня настигают и смертию угрожают, и хотят у меня свою царевну Дарию Еремеевну отнять, а меня злой смерти предать…» (см. фрагмент в Приложении).

Этот призыв вполне может трактоваться как предусмотренный обязательствами сюзерена в отношении вассала²⁷ (Сампсон явно призывается спасти ее, Ягу: государь мой… меня настигают, мне угрожают смертью, у меня хотят отнять… добытую Дарью). Ничего подобного народная сказка не знает. Стоит также отметить используемый здесь прием «переворачивания».

Во-первых, не Яга в погоне, а погоня за ней (роль объекта погони для Яги – нонсенс, еще один очевидный сбой); причем Яга здесь застигнута в момент своего «служения», но догоняет ее целое войско, она же – не воительница, и арсенал ее собственных возможностей исчерпан. Очевидно, что помочь Яге может не столько более сильный, сколько наиболее заинтересованный в результате исполнения ею обещанного.

Во-вторых, Яга призывает Сампсона «громким тонким» голосом, и это еще один сбой, так как традиционным для Яги, особенно в волшебно-героической сказке, является голос зычный (к тому же, ‘ягать’ – кричать). «Тонкий» голос может свидетельствовать об отсутствии сил – действительно крайний момент и помощь нужна срочно; тем более что высокий тонкий голос (пронзительный, «головной») в обрядовом фольклоре считается «пробивающим» пространство (а герой здесь далеко, «за тридевять земель», ждет Ягу в ее избушке). Сампсон слышит призыв и спешит Яге на помощь. Его выезд – замечательный пример литературной обработки былинного материала:

«Сампсон… взял свою дубинку в правую руку, а в левую крепкий щит, и садится на коня своего Рабикана, и ударяет его по крутым бедрам, конь осержается²⁸, от земли подымается выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, малые речки хвостом устилает, большие переплывает, и настиг29 он рать-силу великую…»

– былинная формула, вправленная в литературно оформленный контекст³⁰.

● Перевернутость ситуации достигает максимума в попытках Яги задержать погоню: она бросает превращающиеся в непреодолимые преграды щетку (густой лес) и платок (широкая, глубокая река) и терпит неудачу. В народной сказке чудесные предметы (обычно их три, здесь же только два) традиционно принадлежат Яге, но используются против нее сбегающими героями (в СУС есть сюжет 313 H* ‘бегство от ведьмы с бросанием чудесных предметов’, а не наоборот). Использование их самой Ягой, чтобы спастись от погони, – факт «вольного обращения» автора-лубочника с материалом народной сказки и явное свидетельство трансформации образа.

● Наконец, еще один нетрадиционный момент – по завершении дела герой отпускает Ягу «восвояси», что для народной сказки совершенно нетипично, такая концовка единично встречается в сказках лубочных. Например, так заканчивается «Сказка про Ивашку Медвежье ушко» из «Старой погудки» (СУС 301 А, В), но Яга там воительница и ее отношения с героем иные; она отпускается «на все четыре стороны» после того, как признает свое поражение, «возвращает» к жизни братьев героя и дает зарок никогда более против него не ходить.

Заключение

Рассмотренный фрагмент дает представление о характере переработки народной сказки авторами лубочных сборников конца XVIII – начала XIX века: «поновление» затрагивало все – от сюжета, композиции и функциональных характеристик персонажей до языка и стиля повествования. Сборник «Сказки моего дедушки» (1820) был оценен исследователями как один из лучших своего времени; такой оценкой он, скорее всего, обязан приближенности содержимого к народной традиции, с которой его автор был знаком, равно как и с материалами предшествующих лубочных изданий сказок. Если добавить к этому его осведомленность по части героического эпоса и знание предпочтений читающей публики (введенные элементы освоенных заимствований и созвучные им былинные), очевидно, что переработка была не просто творческой, но эклектичной. Что касается непосредственно подачи образа Бабы-Яги, то здесь традиционное функционирование Яги-помощницы (советы и чудесные дары) переводится в модус личного замещения героя – не «я помогу тебе сделать», а «я сделаю вместо тебя» – роль для Яги несвойственная и в народной сказке не встречающаяся. Трансформация функционирования Яги напрямую связана с усиленной героической составляющей повествования: очевидна корреляция с героикой главного персонажа; и это уже не основная в «квесте» функция Яги по выявлению и утверждению его как истинного героя, а признание его как более сильного и потому главного – обыгрываются ключевая для образа Яги «работа» с разного рода силой и заимствованный мотив служения сюзерену.

Кроме того, здесь, в сказке лубочной, фиксируется смешение (в разных ракурсах и долях) функциональных черт трех базовых типов Яги, столетием позже обозначенных В. Я. Проппом, – помощницы, похитительницы и воительницы; отработаны агрессивная (прямое и «перевернутое» проявление) и колдовская (наиболее близкая Яге форма силы) характеристики.

Приложение

«Сказка о славном и чудном богатыре Сампсоне Лукьяновиче и царевне Судиславе» (фрагмент)³¹.

И ехал Сампсон путем-дорогою ровно тридцать дней, и приехал в густой и дремучий лес, и увидел, что в оном лесу стоит избушка на курьих ножках и повертывается. Тогда он сказал: “Избушка, стань к густому лесу задом, а ко мне, доброму молодцу, передом”. Только Сампсон вымолвил слова сии, то избушка в ту минуту перевернулась на своих ножках и стала к лесу задом, а к Сампсону передом. Сампсон в оную избушку входит и видит в оной сидящую Бабу-ягу.

Только лишь она увидела Сампсона Лукьяновича, то бросилась на него и хотела его когтями разорвать и живого сожрать, но он, схвативши ее за руки крепко, сказал: “Ох ты, Баба-яга, не гораздо шути, этот кусок тебе жирен, неравно им подавишься”. И схвативши ее за руки и за ноги, привязал к столу дубовому, и взявши свою дубинку в тридцать пуд, начал оною дубинкою Бабу-ягу поколачивать и поучивать. Тогда взмолилась ему Баба-яга: “Государь ты мой, Сампсон Лукьянович, умилосердись ты надо мною, я тебе службу сослужу и украду у царя Еремея Пахомовича дочь славную и прекрасную царевну Дарию Еремеевну”. Тогда Сампсон перестал ее бить-колотить и развязал ей руки и ноги, и пустил на волю, и говорил ей такие слова: “Слушай, Баба-яга, сослужи ты мне службу и достань мне царевну Дарью Еремеевну, а если ты мне не достанешь, то я тебя убью, и ты нигде от меня не укроешься, ни в воде, ни в огне, ни под землею, я везде тебя найду”. Когда он кончил сии слова, то Баба-яга начала толочь усыпляющего зелия и тесто месить и лепешки печь, и когда она теста с усыпляющим зельем намесила и лепешек напекла, то сказала Сампсону: “Государь ты мой, Сампсон Лукьянович, теперь я отправляюсь в путь, доставать царевну Дарию Еремеевну, а ты дожидайся меня здесь”. И садится она в ступу и отправляется в путь, за тридевять земель, в тридесятое царство Семигальское государство к царю Еремею Пахомовичу, доставать дочь его, славную и прекрасную царевну Дарию Еремеевну.

И ехала Баба-яга к Семигальскому царству ровно девять месяцев; приехавши к тому месту, где хранилась царевна, Баба-яга начала львам и змиям кидать лепешки с усыпляющим зелием, львы и змии лепешки поели и от зелия крепким сном поуснули; тогда Баба-яга взошла в палаты царевны Дарии и, схвативши ее в охапку, посадила с собою в ступу и поехала к Сампсону.

Царь Еремей Пахомович, пришедши навестить любезнейшую дочь свою Дарию Еремеевну, не обрел ее в палатах белокаменных и в садах зеленых, исполнился ярости и гнева и приказал в трубу трубить и в тимпаны бить, и собралось к нему войска храброго полмиллиона, а простых солдат, что и сметы нет. И послал он их в погоню за Бабою-ягою и за царевной Дариею.

Баба-яга, видя, что за нею погоню чинят и хотят ее злой смерти предать, кинула на землю щетку, отчего вырос дремучий лес, и ни пройти, ни проехать тем лесом невозможно. Тогда все солдаты и воины царя Еремея начали оный лес вырубать и, вырубивши лес, опять погнались за Бабою-ягою. Баба-яга, видя, что за нею погоню чинят и хотят ее злой смерти предать, кинула на землю платок, отчего сделалась широкая река и холодная вода. Тогда все солдаты и воины царя Еремея начали оную реку переплывать и, переплывши, опять погнались за Бабою-ягою, и начали Ягу настигать. Тогда Баба-яга, видя свою беду неминучую, взмолилась Сампсону и воскликнула громким тонким голосом: “Государь ты мой, Сампсон Лукьянович, солдаты и воины царя семигальского Еремея меня настигают и смертию угрожают, хотят у меня свою царевну Дарию Еремеевну отнять, а меня злой смерти предать”. Сампсон, услышав такие слова, взял свою дубинку в правую руку, а в левую крепкий щит, и садится на коня своего Рабикана, и ударяет его по крутым бедрам, конь осержается, от земли подымается выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, малые речки хвостом устилает, большие переплывает, и настиг он рать-силу великую царя семигальского Еремея в то время, когда уже они Бабу-ягу нагнали и хотели злой смерти предать. И кинулся на них Сампсон Лукьянович, и рек таково слово: “Не ясен сокол напущает на воробьев и синиц и мелких пташечек, напускает то Сампсон богатырь на рать-силу великую царя семигальского Еремея, сколько силы побьет, вдвое того конем потопчет”. И начал он дубинкою своей махать и солдат и воинов поколачивать; где раз махнет – там улица, а в другой махнет – с переулочками. И побил он войска храброго полмиллиона, а простых солдат, что и сметы нет.

По окончании дела ратного и побоища кровавого, Сампсон богатырь Бабу-ягу отпустил восвояси, а царевну Дарию Еремеевну с собою взял и поехал с нею к Арабскому царству к царю Селиму…».

Примечания

1 Об отношении к лубочной сказке, а также о печатном и письменном (рукописном) ее бытовании см.: [3: 28], [6: 205–206], [7: 27, 28]. При всей уничижительности оценок («низкопробная литература», «базарно-рыночная литература», «литературный хлам» и т. п.) не оспаривается, что это литература.
2 Цитата сжата и перефразирована, но смысл не изменен, приводится по: [7: 27–28].
3 Как указывает Н. В. Новиков, лубочная сказка начала XIX века «почти всецело живет за счет материалов, опубликованных в веке XVIII-м» [7: 22].
4 Это второй раздел новиковского издания [8: 60–262]; предъявление неровное – сказок с Ягой нет в семи из десяти авторских собраний, см.: «Письмовник» Н. Курганова, «Бабушкины сказки» и «Сава, ночная птица» С. Друковцева, «Русские сказки» В. Левшина, «Похождения некоторого россиянина», «Забавный рассказчик» Е. Хомякова и «Журнал приятного… чтения». Правда, нет и уверенности в их полном отсутствии, поскольку материалы для публикации Н. В. Новиковым отбирались. Несокращенные названия трех оправдавших ожидания сборников: «Лекарство от задумчивости и бессонницы, или настоящие русские сказки»; «Сказки русские, содержащие в себе 10 различных сказок. Собраны и изданы П. Тимофеевым»; «Старая погудка на новый лад, или полное собрание древних простонародных сказок».
5 См.: Русские народные картинки. Собрал и описал Д. А. Ровинский. Т. 1. СПб.: Издание Р. Голике, 1900. С. 273–274. Время гравировки – первая четверть XVIII века; привлекает внимание замечание Б. М. Соколова о времени появления сюжета с воинствующей Ягой: «Первым… мы считаем вариант из собрания Я. Штелина (оттиск 1760-х гг., Ров. № 37), в котором “детский” рисунок выдает свежепридуманность сюжета… (курсив мой. – А. Н.)» [9: 52].
6 См.: Попов М. Описание древнего славенского баснословия. СПб., 1768. С. 47. Стоит отметить попадание такой трактовки образа Яги в рукописные сборники, см.: сборник Ф. И. Кудрешова (дат. 1850) – РО ГПБ. О.IV.65.–2 [8: 376].
7 Ярким примером адаптации сюжета ‘Еруслан Лазаревич’ является «Сказка об Артобазе Хиразовиче – сильном могучем богатыре» в «Старой Погудке» (изд. 2003) [11: 18–64]; можно не сомневаться, что автору «Сказки о Сампсоне…» этот лубочный вариант был с знаком. В сказке есть вставленный позже двухэпизодный фрагмент (усл. СУС 301 В ‘Три царства’), в котором представлена Яга-антагонистка и воительница, сражающаяся с героем [11: 28, 58–59].
8 Былина «Добрыня Никитич и Змей» (№ 4), зап. от М. П. Локтева А. Д. Григорьевым в 1901 г. в с. Немнюга; есть помета, что Алеша Попович идентифицируется здесь с Бовой-королевичем, персонажем сказочным. Приводится по: Былины: В 25 т. Т. 6: Былины Кулоя / Изд. подгот. Ю. И. Марченко, Ю. А. Новиков, Л. И. Петрова, А. Н. Розов. СПб.: Наука; М.: Классика, 2011. С. 104. (Свод русского фольклора.)
9 Былина «Добрыня и Алеша» (№ 228), зап. от П. Воинова А. Ф. Гильфердингом в 1871 г. в д. Рыжково на Свином озере (у Кенозера). Приводится по: Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года. СПб.: Тип. Имп. Академии наук, 1873. Стб. 1093.
10 Былина «Добрыня и Алеша» (№ 290), зап. от А. Гусева А. Ф. Гильфердингом в 1871 г. в д. Заболотье на Кенозере. Приводится по: Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года. Стб. 1253.
11 Сиповский В. В. «Очерки из истории русского романа». 1910. Т. 1. Вып. 1. С. 71; цитата приводится по Э. В. Померанцевой [5: 38].
12 Речь о первом разделе новиковского издания по XIX веку [7: 55–116], в который выборочно вошли тексты сборников «Собрание сказок» (1820) и «Сказки моего дедушки» (1820); материалы раздела определяются как библиографическая редкость [7: 346–351]. Сборники анонимны, что можно расценить как приближенность к народным сказкам.
13 Полное название – «Сказки моего дедушки. Новейшее российское сочинение» – довольно точно, на наш взгляд, раскрывает суть лубочного сборника: здесь и апелляция к авторитетному носителю народной традиции – человеку старому, сказывающему сказки, и новейшее сочинение, то есть произведение современное и художественное (и… напечатанное); и все подчеркнуто своё – и дедушка «мой», и сочинение «российское».
14 Выпуск «пятком» для того времени обычен; названия и порядок предъявления сказок, см.: [7: 25].
15 Номера сюжетов сказок даются по Сравнительному указателю сюжетов восточнославянской сказки [10].
16 Говоря об этой сказке, Н. В. Новиков указывает: «…в содержании ее значительно рельефней выступают чисто сказочные мотивы, правда, зачастую взятые из различных сказок (например, из “Бовы-королевича”) и искусственно соединенные в одно целое» [7: 349]; «рельефней» – в сравнении со сказкой «О славном и сильном витязе Еруслане», предшествующей в новиковском издании рассматриваемой. Подчеркнем, что по СУС сюжеты с № 650 и до № 699, соответственно и «Еруслан», объединены в группу «Чудесная сила или знание (умение)» [10: 168].
17 Во фрагменте герой указывается чаще по имени, реже – по имени-отчеству; но по тексту сказки в целом именование героя и других персонажей идет по имени-отчеству, и это не сказочный, а, скорее, былинный элемент.
18 Былина «Добрыня и Алеша» (№ 228, ст. 77–88), зап. от П. Воинова А. Ф. Гильфердингом в 1871 г. на Кенозере. См.: Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года. Стб. 1090–1097.
19 Цитата из рассматриваемого сказочного текста, завершающая эпизод, предшествующий контакту героя с Ягой.
20 Затрагиваются генетическая связь и традиционная взаимозаменяемость Яги и многоглавой Змеи (Чудища; двенадцатиглавая Змея = Яга, например, в СУС 300 А, В и в 303).
21 Богатырю приходится биться с Ягой, «как с бабой», см. упоминавшуюся былину «Добрыня и Алеша» (№ 228, зап. от П. Воинова, Кенозеро); стоит учитывать, что сказочное имя = функции персонажа, в отношении Яги это более чем справедливо.
22 Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: В 4 т. Т. 4 (Т – ящур) / Пер. с нем. и доп. О. Н. Трубачева. 2-е изд., стер. М.: Прогресс, 1987. С. 544, 545–546 [Электронный ресурс]. Режим доступа: www.slovorod. ru/etym-vasmer/-pdf/vasmer-etymologic-dict4.pdf (дата обращения 19.05.2019).
23 Скорее всего, это так, но имеются отдельные сказочные варианты и с героической (СУС 301 и 303), и с иной основой (327 С), когда герой сражается с Ягой ее же «оружием» – пестом.
24 См. в: Народные русские сказки А. Н. Афанасьева: В 3 т. / Подгот. текста и примеч. В. Я. Проппа. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1957. Т. 3. С. 9–13. В тексте не три, а две Яги (нарушение сказочной троичности), они также подчиняются силе героя, и помощь, соответственно, вынужденная. Текст демонстрирует «вторичность» – идет смешение сказочных и былинных элементов, вполне ощутима литературная обработка.
25 Творение сонного зелья – вполне традиционный для Яги элемент в других сказках, например, в том же сюжете ‘Незнайка’, который указывается частью контаминации рассматриваемого текста; или же в ‘Царь-девице’, когда Яга с помощью «сонной булавочки» мешает встрече потенциальных жениха и невесты (см. «Золотую утицу…»).
26 Как указывает Н. В. Новиков, «в дальнейшем Баба-яга выполняет несвойственную ей роль: вместо наставления и совета герою, что́ нужно сделать, для того, чтобы достичь желаемого, она сама похищает для него Дарью Еремеевну и спасается от погони, бросая на дорогу сначала щетку (вырастает лес), потом платок (делается река)» [7: 349–350].
27 Исполнять службу Яга едет в своей ступе «ровно девять месяцев», что видится странным, поскольку передвижение Яги в ступе является обычно мерилом быстроты, например: в 300 А, В богатырские кони далеко не всегда могут с ней в том сравниться.
28 Пример «переворачивания» ситуации: срочный богатырский выезд с былинной формулой «конь осержается…» как отражение более раннего эпизода добывания героем богатырского коня из запертой, заваленной конюшни – «Сампсон осержается…» и т. д.
29 Очевидна путаница в направлении погонь: Сампсон не может «настигать» рать-силу, которая догоняет Ягу, возвращающуюся с добычей домой, ведь он едет им навстречу.
30 См. также: «И кинулся на них Сампсон Лукьянович и рек таково слово: “Не ясен сокол напущает на воробьев и синиц и мелких пташечек, напускает то Сампсон богатырь на рать силу великую… сколько силы побьет, вдвое того потопчет”…» – можно было бы предположить неточное воспроизведение характерной былинной формулы описания, но здесь прямая речь, причем персонаж говорит о себе самом; следовательно, это имитация.
31 Фрагмент с Ягой [7: 96–98], текст сказки полностью [7: 93–102]; в комментариях на с. 349 указывается: «…текст взят из сборника “Сказки моего дедушки” (с. 3–34, отд. пагинация)».

Никитина, А. В. Трансформация образа фольклорной сказки в сказке лубочной на примере Бабы-Яги / А. В. Никитина // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. – 2024. – Т. 46, № 6. – С. 97-105.

Список литературы

1. Елеонская Е. Н. Сказка, заговор и колдовство в России: Сб. трудов / Вступ. ст. и сост. Л. Н. Виноградовой; Подгот. текста и коммент. Л. Н. Виноградовой, Н. А. Пшеницыной. М.: Индрик, 1994. 272 с.
2. Корепова К. Е. Старая погудка на новый лад…: Лубочная сказка как жанр // Живая старина. 1997. № 4. С. 21–23.
3. Корепова К. Е. Русская лубочная сказка. Н. Новгород: КиТиздат, 1999. 244 с.
4. Мифы древних славян / Сост. А. И. Баженова, В. И. Вардугин. Саратов: Надежда, 1993. 320 с.
5. Померанцева Э. В. Судьбы русской сказки. М.: Наука, 1965. 220 с.
6. Рожкова Ф. И. Русский лубок и развитие повествовательного начала в народной сказке // Народная культура Сибири: Материалы VIII научно-практического семинара Сибирского регионального вузовского центра по фольклору. Омск: Изд-во Омского гос. пед. ун-та, 1999. С. 205–207.
7. Русские сказки в записях и публикациях первой половины XIX века / Сост., вступ. ст. и коммент. Н. В. Новикова. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1961. 396 с.
8. Русские сказки в ранних записях и публикациях (XVI–XVIII века) / Вступ. ст., подгот. текста и коммент. Н. В. Новикова. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1971. 288 с.
9. Соколов Б. М. «Баба Яга деревяна нога едет с каркарладилом дратитися»: Слово в лубке как символ «письменной культуры» // Живая старина. 1995. № 3. С. 52–54.
10. Сравнительный указатель сюжетов. Восточнославянская сказка / Сост. Л. Г. Бараг, И. П. Березовский, К. П. Кабашников, Н. В. Новиков. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1979. 440 с.
11. Старая погудка на новый лад. Русская сказка в изданиях конца XVIII века / Сост., вступ. ст. К. Е. Кореповой. СПб.: Тропа Троянова, 2003. 400 с.