8 февраля, 2023

Древние сакральные смыслы образа хвойного дерева (ель, сосна) в тверской традиционной культуре

Столько забытых истин сокрыто в древних символах. 
Они могут быть оживлены опять, если мы будем изучать их самоотверженно.
Н. К. Рерих

Фольклорно-этнографические материалы по тверской традиционной обрядности содер­жат довольно богатые, но рассеянные и не упорядоченные сведения, связанные с на­сыщенностью обрядовых текстов раститель­ной символикой и, в частности, с широким распространением в них дендросимволов, то есть мифологизированных образов деревьев, которые имеют конкретное проявленное или скрытое мифоритуальное значение и вы­полняют ту или иную обрядовую функцию. В статье впервые на основе систематизиро­ванной фольклорно-этнографической ин­формации дано последовательное описание образа елового (соснового) дерева как богато­го мифоритуального символа, сохранившего отголоски архаичных мировоззренческих смыслов в тверской обрядовой, мифопоэтиче­ской и декоративно-прикладной традиции.

Отечественная фольклористика долгое время не располагала свидетельствами о ми­форитуальной значимости образа хвойного де­рева в русской традиционной народной куль­туре. Еще в 1963 году видный и авторитетный ученый В. Я. Пропп в ходе анализа фольклор­но-этнографических материалов, связанных с культом растительности, пришел к выводу о том, что ель и сосна должны быть названы в числе растений, не характерных для русско­го фольклора: «Темная, буроватая ель и сосна в русском фольклоре не пользуются особым почетом, может быть, и потому, что огром­ные пространства наших степей и лесостепей их не знают. Любимое дерево русских песен и русских обрядов — березка» [9, 67].

Усилиями фольклористов и этнографов современный банк фольклорно-этнографи­ческих данных пополнился и продолжает пополняться богатыми материалами, сви­детельствующими об архаичных ритуаль­но-магических (заклинательных) и проро­ческих функциях хвойного дерева в различ­ных звеньях русских и в том числе тверских традиционных календарно-аграрных и се­мейно-бытовых обрядовых практик.

В тверской народной культуре таким хвойным деревом является преимущественно елка. В архаичных орнаментах традицион­ных полотенец, подзоров, прялок, как прави­ло, изображается еловое дерево. Что касает­ся вербальных текстов, особенно ритуально-обрядовых жанров, то в них наряду с елью полноправно фигурирует и сосна. А часто названия этих деревьев употребляются как синонимы. В качестве примеров можно при­вести следующие тверские свадебные тексты:

«И уж ты, елочка, сосеночка,
У тебя многа ль отростачик?
Тольки нету одной маковки» [20, 169].
«Уж ты, ель моя елочка,
Ель кудрявая, сосеночка.
Как насели сучки-веточки,
Только нету одной маковки» [20, 170].
«Уж ты, ель, моя ель, сосна кудрявая,
Что кудрявая, моложавая,
Насели у тебя сучки-отросточки,
Одной нету маковки, золотой верхушечки»
[20, 171].

Другим примером взаимопроникающей синонимии ели и сосны в обрядовой прак­тике является приведенная в «Словаре рус­ских народных говоров» информация о том, что в свадебном обряде, который назывался «сосну наряжать», «невесту сажали возле наряженной елки, пели ей песни, а дружка или жених платили выкуп «за елку»» [16,52]. То есть в действительности для исполне­ния обряда наряжают елочку, в ходе обряда выкуп за деревце так и зовется — «за елку», а называется все действо «наряжать сосну». В данном случае пока остается загадкой, это действительно та самая взаимозаменяе­мость ели и сосны, или здесь кроются отголо­ски каких-то забытых обстоятельств?

Иногда на символическом языке в рам­ках традиционных обрядовых событий слова «ель» и «сосна» приобретают значение ан­тонимов. В частности, в русских северных диалектах, в том числе и в тверском, «со­сна» — это «ответ девушки, которую сватают, означающий несогласие на брак. Возвратив­шуюся со сватанья сваху спрашивают: «Ель или сосна?». Ель — значит «согласна», со­сна – дело расстроилось. Приходит дочь из бани, отец спрашивает: «Ну, что, дочь, сосна или ель? — Сосна, батюшко» [там же]. Те же сведения приводит и В. И. Даль: «Ель аль сосна? Вопрос: да или нет, согласие или от­каз?» [3, 519]. Об имеющем место противопо­ставлении ели и сосны говорит и народная пословица «Ель не сосна: шумит неспроста».

Уплотняя положительную, утвердитель­ную смысловую грань слова «ель», «Словарь говоров» сообщает со ссылкой на В. И. Даля о тверской традиции употреблять это слово в значении «есть», «имеется»: «А что, хозяин, сено-то есть? — Ель, батюшка (Твер.). «Говорят и “ель” вместо “есть, согласен, да”» [15, 352].

Богатство растительной символики, кото­рая пронизывает весь годовой круг традици­онных ритуалов, представляется логичным и естественным, поскольку календарно-аграр­ная обрядность связана с земледельческими усилиями, в которых идеи взрастания и обиль­ного плодородия являются определяющими. Каждый сезон календарного года (зима, весна, лето, осень) со своими праздниками и обряда­ ми имеет в своем ритуальном арсенале набор растений, священно-магическая роль которых связана с идеей мощной жизненной силы.

Почетное сакральное место в тверском эт­нодендрарии яблони, груши, вишни, с точки зрения их участия в пророческих и магиче­ски-заклинательных обрядах Зимних святок, обусловлено их способностью к обильному плодоношению. Растительным ритуальным символом ранневесеннего календарного пе­риода справедливо считается верба (ива), ко­торая первой среди деревьев оживает после зимних морозов, очень быстро растет, обла­дает невероятной живучестью и мгновенно укореняется (по народной поговорке: «При­живчивое дерево ива: из тычка растет»).

Священна отмеченная практически во всех календарных обрядах береза, в которой по русской народной загадке есть четыре угодья: первое – больным на здоровье, дру­гое — людям некопаный колодец, третье — от темной ночи свет, четвертое — дряхлым пеленанье [6, 162–163].

Целый ряд растений (можжевельник, крапива, чертополох и др.) включены в ка­лендарную обрядовую практику как расте­ния апотропеи, то есть защитники от болез­ней, от мора, от сглаза и т. п. Насыщенная ритуально-магическая роль и широкая включенность хвойного дерева (ели, сосны) в аграрный календарь Русско­го Севера и, в частности, в тверскую обряд­ность, в этом отношении вызывает особый исследовательский интерес.

О мифоритуальной нагрузке елового де­рева в масленичной обрядности на твер­ской земле этнографам было известно уже в XIX веке. Свидетельство — правда, еди­ничное — привел в 1895 году известный эт­нограф А. С. Фаминцын [19, 149].

Обрядовый эпизод шествия с еловыми ветками является содержанием целого ряда тверских традиционных полотенец. Этот сю­жет с участием елки в обряде воплощен в об­разцах полотняного фольклора в нескольких вариантах. В каждом из них изображены ан­тропоморфные (скорее всего, женские) фигу­ры с поднятыми вверх еловыми ветками.

Например, полотенце из деревни Игна­тьево Торжокского района выполнено как точная иллюстрация обряда в описании А. С. Фаминцына: женщины с маленькими елочками идут чередой вдоль украшенных елками домов. Расположение «окликаль­щиц» в верхнем ярусе композиции вышивки, над домами селения, свидетельствует о свя­щенности исполняемого ими действа.

В тверском масленичном тексте есть еще несколько важных обрядовых и полотняных эпизодов, которые, судя по всему, проясняют образ главного божества. Атрибутика риту­ального чествования насыщена хвойными ветвями и деревьями.

В тверской традиционной культуре сохра­нились древние и редкие варианты обрядов, исполняющихся вокруг дерева, в частности вокруг сосны и ели. К одному из них отно­сится уникальная масленичная обрядовая практика, выявленная в этнографических архивах и зафиксированная нами в экспеди­циях по Бежецкому, Торжокскому, Вышне­волоцкому, Осташковскому районам Твер­ской области. Она связана со сжиганием дегтярной бочки или колеса (от телеги или, в более поздней традиции, «баллона», то есть резиновой покрышки) на живых деревьях (среди которых фигурируют ель и сосна).

«В прощальное воскресенье ребята соби­рают по деревне дрова, солому, сено, склады­вают все это на сани и везут на себе за дерев­ню к тому месту, где будут жечь масленицу. Выбирают старую высокую елку, под ней раскладывается костер… Все присутствую­щие приговаривают: “Сгорели наши блинки, оладьи”» [7, 62].

«За деревней жгли баллоны. По 4–5 бал­лонов вешали на сосну. И так баллонов уло­жат кучу — горит. …Сосна не сгорит» (За­писано от Красильниковой Людмилы Сте­пановны, 1944 года рожд., деревня Пашино, Вышневолоцкий район. Соб. С. А. Ситнико­ва, 2010 год) [Фольклорный архив Государ­ственной академии славянской культуры (далее – ФА ГАСК). № 12].

«Ребята забирались на елки, колеса зажигали. Резиновый баллон (шину) затащут на елку в лесу за деревней, на елке подожгут — очень долго горит. Крик, шум!» (Записано от Галины Михайловны Константиновой, 1925 года рожд., деревня Облино, Вышневолоц­кий район, 2010 год) [ФА ГАСК № 12].

Масленичное действо именно в варианте с живым деревом является редко встречаю­щимся и очень архаичным обрядовым выра­жением древнейшего индоевропейского мифа о мировом дереве с солнцем на ветвях. Возжи­гание колеса или факелов на длинных шестах является гораздо более отдаленным и разру­шенным отголоском ритуального выражения этого мифа. Участие в ритуале живого, расту­щего дерева (в данном случае хвойного) в ка­честве центра ритуала как мифологического «центра космотворения» свидетельствует о су­ществовании в тверской обрядовой практике реликтов древнейшей мифопоэтической тра­диции обожествления ели и сосны.

В наши дни в тверских селениях нами зафиксирована былая обрядовая практика изготовления чучела масленицы из соло­мы и еловых ветвей: «Жгли чучело с соломы и с чащи (еловые лапы), 2–3 колышка оплетают, старались сжигать на горках; когда горело, пели: “Масленица, мы тебя провели”». (Записано от Антонова Василия Ива­новича, 1917 года рожд., Торопецкий район, (урож. деревня Борок) поселение Плоскошь, Торопецкий район. 2005 год) [ФА ГАСК № 6].

Очень похоже на то, что обрядовая кукла Масленицы из «еловой чащи» является ре­ликтом того обрядового персонажа, в честь которого исполнялся масленичный обряд. Моления изображены на традиционных по­лотенцах, с изображением священного хвой­ного дерева.

«Масленица-матка» — буквально такое обращение зафиксировано в одной из твер­ских масленичных песен:

«И ох ты, Масленица, ты матка,
И ох матка, лели, и ох матка!
Она скорешенько нас обманила,…
На большой пост посадила» [18, 17].

Номинация Масленицы матка, матушка актуализирует ключевую в масленичной обрядности мифологему творения в образе божественного предка, Великой Матери, к которой восходит и культ Земли (священ­ный в традиционной культуре земледельцев образ «мать-сыра земля» в изобразительном фольклоре воплощен в знаке «ромб», кото­рый может быть с отростками или крючками, с крестом внутри, с точками — в зависимости от доносимого смысла). Чучело Масленицы, обрядовые манипуляции с ним: изготовле­ние, «встреча», «чествование», и, наконец, ритуальное умерщвление — представляют собой один из вариантов воплощения боже­ства и этапы его сакрального пути.

Важной для понимания сакральной зна­чимости центрального масленичного персо­нажа является информация о том, что во вре­мя катания в конских упряжках и обрядового исполнения ремесленных действий во время катания (тканье на кроснах, изготовление блинов, толчение в ступе) в качестве исполни­тельниц были не только ряженые женщины. Встречаются сообщения о том, что на их место усаживали чучело Масленицы, изображая, что эти действия выполняет она [11, 51–80].

Если вспомнить о том, что выполнение опре­деленных ремесленных действий в ходе обря­да является ритуальным воспроизведением мифологической идеи творения мироздания божеством в начальные времена, то стано­вится понятным, что и живые женщины-ря­женые, и чучело Масленицы в данном случае исполняли функции творящего, созидающе­го, дающего жизнь всему сущему божества.

При этом следует заметить, что чаще всего чучело масленицы делали из соломы злако­вых как признак покровительства женского божества земледелию. Свидетельства об из­готовлении чучела из еловых веток является древнейшим отголоском доземледельческих представлений о Великой богине, связанных с культом дерева.

Известный английский религиовед и эт­нолог Дж. Фрезер, комментируя традиции культа дерева в Европе, затронул вопрос об антропоморфном образе духа дерева, бытую­щем в представлениях и в народных обыча­ях европейских крестьян: «В некоторых <…> случаях дух дерева выступает одновременно в растительной и человеческой форме, обе формы соседствуют, как бы с целью объяснить друг друга. Человеческая ипостась духа дере­ва представлена в таких случаях то куклой, то живым человеком; но в обоих случаях их ставят рядом с деревом или кустом, так что они составляют с ними нечто вроде надписи на двух языках, одна часто является, так ска­зать, переводом другой. Поэтому не подлежит сомнению, что дух дерева действительно вы­ступает в человеческой форме» [21, 147].

Иллюстрацией к этим выводам могут по­служить примеры тверских образцов тради­ционного декоративно-прикладного творче­ства, а также эпизоды из тверской ритуальной практики. В образцах прикладного изобрази­ тельного творчества центральная сакраль­ная фигура изображается либо в образе жен­щины, либо в образе дерева, а чаще — в виде фантастического существа с женской фигу­рой, проросшей еловыми ветвями.

В частности, в Торжокском районе Твер­ской области нами зафиксирована информа­ция о том, что для завершения масленично­го обряда антропоморфное чучело устанав­ливается на дереве: «Ребята влезут, которые постарше, на дерево, зажгем. На дереве за­жгут вот это самое чучело, и горит оно…». (Записано от Ивановой Валентины Алексан­дровны, 1942 г. рожд., Торжокский район, деревня Сосновка. 2006 год) [ФА ГАСК №7].

Кроме того, в одном из тверских сел нам посчастливилось зафиксировать действия участника обрядового представления, изо­бражающего божественную провозвестни­цу, пришельца-предка, во внешнем облике которого подчеркнуты признаки женщины с еловыми ветвями-руками (см. об этом под­ робнее [13, 68–70]. Ряженая женщина, ис­полняющая в обряде роль «знающего» пред­ка, священного провозвестника, наделена четырьмя руками (для этого впечатления используется палка, пропущенная по спине в рукава пиджака). В ходе своего пророчества «провозвестница» оперирует двумя еловыми ветвями в руках, что является поразительно точной иллюстрацией главного персонажа некоторых тверских полотенец. На них цен­тральная фигура наделена как бы четырьмя руками, две из которых либо держат еловые ветви или маленькие елочки, либо просто являются еловыми ветвями.

Рис.1. Конец полотенца. Тверская область, Торжокский район, деревня Явидово

На полотенце из деревни Прутенка Тор­жокского района маленькие женские фигур­ки в молитвенной позе с воздетыми вверх ру­ками с елочками исполняют обряд на конях, хвосты которых украшены елками. Кони с на­ездницами обращены к стоящей в центре фи­гуре. Сама она стоит на горе, как и следует бо­жеству в священном ритуале. В ней — намек на антропоморфное обличье, при этом она об­ладает явными признаками дерева (еловые ветви-руки и вершина, а на стволе изображен ромб — знак женского рождающего божества). У центральной фигуры внушительные разме­ры по сравнению с женскими фигурами на конях. Все сказанное вкупе с центральным положением в композиции позволяет предпо­ложить ее божественный статус.

Идея сюжета этого полотенца, очевидно, связана с обрядовым эпизодом моления лю­дей женскому божеству, одной из ипостасей которого является священное еловое дерево. В других полотняных вариантах сюжет с еловым деревом дается как бы в укруп­ненном приближении: на концах полотенца представлен только один образ из всего об­ рядового действа, а именно – образ женского божества с еловыми ветвями или его идола.

В архаичных вышивках с данным сюже­том есть варианты, в которых образ жен­ского божества представлен впечатляюще мощным еловым деревом. Ель исполнена в полный рост, представлена одним деревом и занимает ту центральную часть вышитой композиции, где обычно помещен женский священный персонаж. Подтверждением женского статуса центральной фигуры явля­ется знак засеянного поля (ромб с точками) на стволе елки, с которым в традиционной культуре связано женское божество Мать-сыра земля (более поздняя идея, дополняю­щая образ священного дерева), а божествен­ный, небесный характер ели передается окружающими ее звездами. Образ священной ели запечатлен и на ло­пасти тверской прялки (рис. 2).

Рис. 2. Лопасть прялки. Тверская область, Бежецкий район, деревня Селезнево

В тверской полотняной традиции распро­странено изображение женского божества с прорастающими из его головы, рук или туловища еловыми ветвями или елового де­рева с выросшей из него женской фигурой, к которой обращены моления и от которо­го ожидают.

Рассмотренные выше обрядовый (мас­леничный) и изобразительный персонажи тверской традиции явно перекликаются друг с другом, обнаруживая в своих характеристи­ках переплетение мировоззренческих идей: культ Матери-прародительницы и культ свя­щенного Дерева. Своеобразная иконография божества, в котором часто совмещены жен­ские черты и черты елового дерева, является результатом этого переплетения.

Период Зимних святок на Тверской зем­ле, пожалуй, богаче других календарных сезонов отмечен обильной и разнообразной представленностью хвойного дерева в каче­стве ритуально значимого элемента магиче­ски-заклинательных и пророческих (гада­тельных) обрядовых действ.

При систематизации сведений о ритуаль­ной нагрузке ели следует учесть заимство­ванную и привнесенную в Россию Петром Первым традицию украшения домов, дворов и площадей елкой или другими хвойными деревьями в рождественские и новогодние дни. Современные исследователи справед­ливо замечают, что новогодняя елка являет­ся «вопреки часто высказываемому мнению, не нововведением, а просто поздней заменой очень древнего обычая» [17, 284–285].

Действительно, этнокультурной истории хорошо известен факт архаичной ритуальной практики, во-первых, проведения кульмина­ционных эпизодов обряда вокруг дерева (или его символа), которое маркирует сакральный центр происходящего священного действа. Во-вторых, помещения небольших почита­емых деревьев в красном углу, их ветвей на стены (снаружи и внутри), на окна и двери жилища, хлева, дворовых построек, на моги­лы своих близких, на свои пашни и огороды.

В Весьегонском районе Тверской области зафиксирована святочная традиция внесения ветвей елового дерева в дом и установка ело­вой ветви в красном углу: «В Рождественский сочельник говели и работали до звезды. Утром ходили в церковь, потом топили бани, мыли полы, ходили за лапьем (еловые ветки) в лес — дедушка приносил полный гужник. В старину в наших деревнях елку не наряжали, а кида­ли еловые лáпинки на пол в доме, в сенях, на крыльце, у крыльца… Веточку втыкали в по­святой угол, где иконы. Так делали два раза в году: в Рождество и на Пасху» [10, 26].

Нельзя не заметить, что описанные мани­пуляции с еловыми ветками схожи с троиц­ко-купальской практикой украшения дома и дворовых построек березовыми ветками или небольшими деревцами. Помещение же ветки в «посвятом» углу отсылает к традиции установления дерева (масленичного, майско­го, купальского) в центре сакрального локуса, то есть в центре общественного священнодей­ства — в роще, на горе, в селении (на главном общественном месте) или позднее — в дворо­вых постройках (хлев, дом, красный угол).

Важной составляющей обрядового ком­плекса Зимних святок являются святочные ряжения и бесчинства молодежи. На тверской земле в этих ритуальных общераспространен­ных действах елка была одним из заметных обрядовых атрибутов. Память об этом до сих пор хранят старожилы тверских селений.

«От Рождества до Крещения в с. Константиново носились ряженые по деревне, постучат, откроешь — наряженные стоят мужчины в женщин — в платьях, юбках, накрашенные. Попляшут и уходят. Раскидают дрова, двери подопрут — не выйти… Большими еловыми ветками подпирали двери. Одна партия придет, закроет, другая придет, откроет, и так всю ночь под старый Новый год. Утром звонишь соседям — откройте, мне не выйти». (Записано от Марковой Ольги Анатольевны, 1970 года рожд., Бежецкий район, деревня Дуброво. 2019 год) [ФА ГАСК №20].

Реликтом архаичной практики установ­ления хвойного дерева в центре ритуаль­ных событий является сохранившаяся до наших дней в тверской обрядности тради­ция святочных бесчинств, во время которых ряженые вставляли елку в печную трубу на крыше дома своим односельчанам. Эта ин­формация обильно фиксируется в несколь­ких районах Тверской области (Бежецкий, Осташковский районы и др.).

Рассказы наших современников о помеще­нии елки в трубу на крыше дома во время свя­точных бесчинств свидетельствуют об утрате в памяти информантов первоначального смысла святочных действий с елкой, посколь­ку сегодня эти действия расцениваются как ничего не значащие молодежные проказы.

Однако до сегодняшнего дня дожили и проявляются в большей или меньшей со­ хранности драгоценные отголоски тех значе­ний, которыми некогда был насыщен риту­альный образ елового дерева, водружаемого на крышу дома в печную трубу.

«Маня Исаева долго замуж не выходила, так ей в старый Новый год прибили на угол дома елку». (Записано от Макарова Алексан­дра Петровича, 1948 года рожд., Бежецкий район, деревня Климотино. 2019 год) [ФАГАСК № 20].

«Делали страшные маски из картона — зубы, глаза, во внутрь — фонарики, парни елку ставили в трубу девчонкам» (Запись от Буровой Риммы Павловны, 1938 года рожд., Бежецкий район, деревня Куликино. 2019 год) [ФА ГАСК № 20].

В этих свидетельствах имеются только на­меки на некие сигналы в отношениях между девушками и молодыми людьми, которые посылаются парнями в праздничный пери­од зимних святок с помощью елового дерева. Но в других сообщениях установление елки в трубе дома характеризуется как откровен­ное признание в своих чувствах и намерени­ях парня к своей избраннице.

«На святки парни куралесили, ставили в трубу елку, это обязательно, как закон, и я ставил, а как же. Вот девчонка кому понравится, в тот дом и ставят» (Записа­но от Александра Дмитриевича Никитина, 1946 года рожд., Осташковский район, село Себрово. 2011 год) [ФА ГАСК №12].

Водружение елового дерева на крышу дома в печную трубу именно в святочный пе­риод некогда заключало в себе неразрывно связанные между собой архаичные мифори­туальные идеи. С помощью елового дерева осуществлялось обозначение центра и святоч­ного обрядового действа, и соответствующего свадебного обряда (установление елочки на свадебном столе). При этом, будучи в целом символом брака, елочка (сосна) является сим­волом девичьей «красы» или самой девушки.

Вероятно, не случайно в Зимние святки на тверской земле елка была востребована в девичьих гаданиях. «Гадали на девятую веху по елочкам: до девятой вехи добегут, сломят веточку, иголочек возьмут в руку и возвращаются. И вот эти иголочки положишь под подушку, и что тебе поснится. Ложатся спать и загадывают: “Девятая веха, покажи мне жениха”. Чтобы приснился жених» (Записано от Татьяны Ива­новны Котовой, 1940 года рожд., (урож. дерев­ня Подложье) деревня Покровское, Осташков­ский район. 2012 год) [ФА ГАСК №13].

Выполнение елью (сосной) роли символа девушки-невесты, а также прорицательной роли в гаданиях свидетельствует не толь­ко о божественном статусе хвойного дерева, но и о его сакральной покровительственной функции в отношении девушек и женщин.

Обращает на себя внимание своей проти­воречивостью зафиксированное нами сооб­щение о том, что елку в трубу ставят парни своим избранницам, а также старухам: «На Зимние святки елку в трубу ставили старухам и девкам, которые нравились» (Запи­сано от Еличевой Екатерины Дмитриевны, 1932 года рожд., Бежецкий район, деревня Морозово. 2019 год) [ФА ГАСК № 20].

Рядоположенность персон, стоящих на разных возрастных полюсах, которым было предназначено святочное хвойное деревце, действительно выглядит загадочным. Одна­ко возможно, на эту синонимию прольет свет выражение «пойти или прогуляться по елоч­кам», бытующее в диалектах Русского Севера (Новгородская, Тверская области). По данным «Словаря русских народных говоров», выра­жение «пойти или прогуляться по еловой до­рожке» [15, 345] или «пойти или прогуляться по елочкам» у северных соседей тверичан, новгородцев [15, 347], зафиксировано в значе­нии умереть. В качестве краткого пояснения в Словаре сказано: «Еловые ветви рассыпают при погребальной процессии» [там же].

В другом случае (Тверская область) фра­зу-вопрос: «Не прогуляться ли нам по елоч­кам?» — произносит парень, обращаясь к де­вушке при совершенно недвусмысленных обстоятельствах. Во время колядования под Рождество кто-то из группы пришедших ко­лядовщиков забрасывает соломенную куклу в дом, где живет зазноба одного из парней (делают это быстро, чтобы домочадцы не уви­дели, кто бросал). При этом кто-нибудь из посетителей громогласно объявляет: «К вам придет сегодня жених, встречайте!». Через некоторое время та же группа ребят приходит в этот дом, и домочадцы, в том числе и девуш­ка-избранница, теряются в догадках, кто же из них жених. Невéдение продолжается до тех пор, пока один из них не обратится к де­вушке: «Не хотите ли прогуляться по елоч­кам?». Именно претендент на руку и сердце девушки произносит эти слова. Парочка вы­ходит на мороз и движется вдоль вешек из еловых деревьев, которые устанавливают
в снежные зимы, чтобы обозначить дорогу. Во время этой прогулки и происходит предва­рительный брачный сговор между молодыми людьми (Записано от Плиткиной Таисии Ни­колаевны, 1931 года рожд., Бежецкий район, село Поречье. 2018 год) [ФА ГАСК № 19].

Синонимичность свадьбы и смерти, содер­жащаяся в толковании выражения «пойти или прогуляться по елочкам», не является исключением в традиционной культуре. До­ статочно вспомнить группу зимних святоч­ных подблюдных гаданий-загадок, в которых отгадки имеют двойные толкования и рас­положены в строгом сопоставлении: Свадь­ба — Смерть: «К замужеству либо к смерти».

Исследования показали, что такие обрядо­вые песни-загадки имеют широкое распро­странение. И причина двоякости толкова­ния не в разнобое сведений или неточности их, а в том, кому поется песня. В некоторых вариантах подблюдных песен эта двойствен­ность разъясняется: «Пожилым — к смерти, а незамужним — к браку»; или иногда: «Мо­лодым — к богатству, а старым — к смерти»; «Молодому — к венцу, а старому — к концу»; «Девке достанется — выйдет замуж, старо­му — к смерти». Такая рядоположенность двух толкований одного мотива не случай­на. Брак и смерть в представлении наших предков — явления эквивалентные, равно­значные. И брак, и смерть означают переход человека из одного состояния в другое: уми­рание в одном статусе (девушки, парня) и по­ явление в другом (мужчина-муж, женщина-жена); умирание на этом свете, появление на том свете [см. 12, 101–111].

В данном случае мы имеем дело с глухи­ми отголосками обрядовой практики в риту­ально значимое время календаря. В рамках традиционных святочных действ с помощью растительного символа (елового дерева) ритуально обозначался или подтверждался статус жителей социума (прежде всего — женщин, и старых, и моло­дых): елочка на крыше девичьего дома была сигналом призыва к браку или даже знаком того, что девушка просватана. С помощью елового дерева в рамках святочных действ также предъявлялся образ покровительству­ющего растительного божества.

Кроме того, ритуальная традиция водруже­ния ритуально насыщенного хвойного дерева на вершину сакральной части жилища в от­меченное как священное календарное время, несомненно, восходит к древней обрядовой практике маркировать еловым деревом центр священного пространства, в котором происхо­дят значимые ритуально-обрядовые события.

В настоящее время первоначальный смысл этих действий практически забыт или со­ хранился лишь в виде отголосков, осталось лишь доставшееся от дедов представление об их исконности, и поэтому воспринимают­ся они как традиционное дозволенное свя­точное озорство или бесчинство.

Смысл святочных бесчинств молодежи, связанных с помещением елки на крышу дома в печную трубу, может быть еще более прояснен, если вспомнить о том, что у дале­ких предков восточных славян в центре жи­лища стояло когда-то дерево, которое держа­ло на себе всю его конструкцию. По мнению И. М. Денисовой, рудиментом этого дерева в центре жилища является печной столб, эволюционировавший из центральной опо­ры крыши. Вполне возможно, что реальное дерево, вокруг которого ставилось жилище, поддерживающее когда-то крышу дома, яв­ляется истоком мифологических представле­ний о древе жизни и мировом дереве, стоя­щем в центре мироздания, поддерживающем небо — крышу Вселенной. В результате де­рево и заменивший его печной столб образо­вали мифо-ритуальное семантическое един­ство и вошли в сложный комплекс представ­лений и обрядов, который регламентировал практически все стороны жизни человече­ского коллектива [4, 104–106]. В собиратель­ном образе дерева в ритуально-мифологиче­ском смысле «реализовались представления о пространстве, времени, организации кол­лектива, жизни, смерти и другие, необходи­мые (с точки зрения этого коллектива) для адекватного восприятия окружающего мира и определения в нем своего места» [1, 36–37].

Основополагающая роль дерева в строении жилища повлекла за собой обрядовую строи­тельную практику, при которой каждый этап возведения дома обставлялся специальными ритуальными действиями, обращенными к де­реву как к сакральному персонажу. Главным атрибутом этих ритуалов выступало дерево или его ветви как земное повторение космиче­ского божественного образа. В Верхневолжье, например, в ярославско-тверском пограничье, в начале строительства дерево устанавливали в центре будущей избы. «Все время, пока со­бирают сруб, в середине должно стоять неболь­шое деревцо-березка, чаще елочка, и иконка на нем» [2, 65].

В Сабуровской волости, Бе­жецкого уезда Тверской губернии «когда за­думают строиться, для благополучия дают ка­кой-нибудь обет, например, поставить свечу, помолиться угоднику… На месте закладки дома, «на облажении», плотники ставят пер­вый венец, …а посредине рябинку, каравай хлеба, соль и серебро. …Постройки рубятся из соснового или елового леса» [8, 138]. «При уста­новлении первой балки крыши, а также при окончании строительства наверху дома вты­кали сосновую ветку» [14, 136].

Иными словами, в далеком историческом прошлом угрозы внешнего мира вынуждали человека искать и создавать защищенное пространство. Долгое время обустройство такой безопас­ной зоны было прочно связано с деревом: укрывание под деревом, возведение спа­сительного сооружения вокруг ствола, рас­положение укрытия на стволе над землей и под сенью дерева как под крышей — все эти конструктивные приемы долгое время отражались и ритуально отмечались в обря­довом комплексе строительства крестьянско­го дома и были воплощены в мифопоэтиче­ском представлении о Великом космическом божестве в образе Всемирного Древа.

По мнению А. К. Байбурина, материалы обрядов, сопровождающих строительство, позволяют восстановить мифологическую картину «интеграции космоса, соединения основных его сфер как с помощью образа “мирового дерева”, так и с помощью самого дома, выступающего тем самым в качестве эквивалента “мирового дерева”» [1, 108].

Отголоски представлений об основообра­зующей функции дерева в домостроитель­стве угадываются в некоторых дошедших до наших дней фольклорных образцах. К при­меру, в русской народной загадке крыша дома изображается так: «Основа соснова, уток соломенный» [6, 40], а сам дом пред­ставляется в образе дерева: «Дуб дыроват, в дубу ядра говорят» [там же].

Архаичная память о технологических особенностях древнего зодчества и архи­тектонической связи избы с образом сосны слышится и в старом тверском святоч­ном тексте, который произносят ряженые в первый вечер зимних святок. В ответ на вопрос: «Откуда пришли-приехали? Где бывали, что видáли? Скажите», ряженые отвечают: «Ехали издалека, видали дико­вину. На дороге большая сосна стоит. У ней иголки-те моркóвны, а сучья-те редькóвны. А под ней избушка на курьих ножках стоит, блином покрыта, калачом заперта. Из тру­бы дым валит, а в окошко Баба-Яга гля­дит» [10, 17–18].

Эта же память хранится в конструктив­ных особенностях некоторых тверских кре­стьянских домов. В одних образ елки напо­минают двух- или трехступенчатые скаты крыши, расположенные друг над другом — широкие у основания и уменьшающиеся к вершине, подобно ярусам ветвей елового дерева (рис. 3).

Рис. 3. Дом с мезонином. Тверская область, Осташковский район, деревня Себрово

В других домах образ ели создан не толь­ко внешней конструкцией дома, но и деко­ром, оформляющим мезонин или фронтон крыши, где схематично, а иногда и весь­ма искусно изображены очертания кроны и хвои огромной вечнозеленой ели (рис. 4).

Рис. 4. Мезонин дома № 166. Тверская область, Завидово, дорога М10

Необходимо отметить, что оформление фронтона крыши, тем более мезонина, в виде елового дерева требует большого мастер­ства, представляет собой дополнительную конструкцию и направлено на выполнение, прежде всего, сверхутилитарной функции, то есть не имеет практического значения в обывательском понимании. Выполнение жилища, которое по внешним очертаниям напоминает спасительное и спасающее де­рево, было связано с выражением сакраль­ных смыслов и отражало былые мифопоэти­ческие мировоззренческие установки. В со­ответствии с ними ель представляет собой образ божества и порожденного им мирозда­ния, упорядоченного трехъярусного космоса, а дом является его рукотворным эквивален­том, созданным по божественному образцу.

Поэтому священными являются и дерево, и дом, рожденный деревом (под его сенью, вокруг его ствола) и хранящий его образ. Следовательно, традиция воплощения образа ели в облике дома не просто обу­словлена памятью об истории первых жи­лищных построек, не только является отго­лоском священной дани, ритуального акта признательности Дереву, которое когда-то в древние времена впервые стало основой укрытия, основополагающим звеном в жи­лищной конструкции человека, но пред­ставляет собой духовную, сакральную па­мять о мифопоэтических дохристианских представлениях наших предков о Верхов­ном божестве, о созданном им мироздании и месте человека в нем.

Сама идея построения жилища и роль де­рева в его конструктивной организации ока­зались настолько сильными и значимыми в человеческой культуре, что представление о всеобъемлющей священной значимости де­рева-опоры стало сакральной доминантой в каждом ритуале, в том числе и календар­ном (зимнем святочном, масленичном, май­ском (троицком), купальском).

Вероятно, в связи с этими воззрениями годовой календарный круг, символически изображенный через загадку, предстает ве­ликим еловым деревом в основе вселенского дома: «Лежит брус во всю Русь; в этом бру­су двенадцать елок, в каждой елке четыре вершинки» [6, 230], или: «Выросло дерево от земли до неба; на этом дереве двенадцать сучков, на каждом сучке по четыре кошеля, в каждом кошеле по шести яиц, а седьмое красное»[6, 231].

Священное (райское) дере­во символизирует вселенское воплощение Времени и в других вариантах загадки о ка­лендарном годе, который представлен через времена года: «Стоит дерево райско, на од­ном боку цветы расцветают, на другом — ли­сты опадают, на третьем — плоды созревают, на четвертом — сучья подсыхают» [6, 229].

Другой полюс вселенского Времени про­тивоположный Жизни — непостижимая Смерть («Загадка без разгадки» [6, 235]) в традиционном мировоззрении также свя­зан с образом дерева или его символом — столбом: «Стоит в поле столб; этого столба не перейти, не переехать, хлебом не отманить, деньгами не откупить» [6, 233].

Будучи генетически связанным с кален­дарной обрядностью свадебный обряд так­же сохранил мифопоэтический образ дере­ва в кульминационном эпизоде свадебной игры. Этот важнейший, сердцевинный эпи­зод древнерусской традиционной свадьбы связан с обходом молодоженов вокруг дерева или вокруг печного столба. На тверской зем­ле деревце, главным образом еловое, фигу­рировало не только на свадебном столе, но включалось в целый ряд символически на­сыщенных свадебных обрядовых эпизодов.

Отголоски архаической практики молений в священных рощах и брачных инициаций вокруг елового дерева сохранились в некото­рых традиционных свадебных песнях и малых жанрах фольклора. В словах северного свадеб­ного текста: «Уж оне елям Богу молятсе, / Да соснам все поклоняютсе» [5, 45], а также в из­вестной поговорке «Венчали вокруг ели, а чер­ти пели» можно лишь улавливать отзвуки бы­лых священных мифо-ритуальных традиций.

Иными словами, практически все обряды, сопровождающие значимые зоны человече­ской жизни, в своей основе имели мифологи­ческий образ священного дерева.

В традиционном обряде, как известно, с помощью лицедейства воспроизводятся божественные акты творения с изображени­ем сакральных лиц, которых представляют ряженые. В тверской календарной обрядно­сти сохранились архаичные эпизоды, в ко­торых действует богиня с древними черта­ми елового дерева.

В изобразительном фольклоре, в произве­дениях народного прикладного творчества фигура главного божества, естественно, за­нимает центральное положение. Это каса­ется и народного зодчества с его внешним убранством (фронтоны, наличники), и об­разцов деревянной домашней утвари, и по­лотняного фольклора.

В этом смысле в тверской традиции «языческим иконостасом», по выражению Б. А. Рыбакова, можно назвать не только полотняный фольклор, но и некоторые об­ рядовые действа, все традиционные сферы декоративно-прикладного творчества, в ко­торых запечатлены отголоски древнейшего мировоззрения. В них хвойное дерево (ель, сосна) проявлено как одно из воплощений Великого женского божества.

Ситникова С.А.
Художественное образование и наука. 2020. № 2 (23). С. 163-175.

Литература

  1. Байбурин А. К. Жилище в обрядах и пред­ставлениях восточных славян. М. : Языки славянской культуры, 2005. 224 с.
  2. Бломквист Е. Э. Постройки Мологского уезда // Верхне-Волжская этнологическая экспедиция. Крестьянские постройки ярос­лавско-тверского края. Л., 1926. С. 59–106.
  3. Даль В. И. Толковый словарь живого велико­русского языка : в 4 т. Т. I. СПб. : Диамант, С. 518–519.
  4. Денисова И. М. Дерево — дом — храм в рус­ском народном искусстве // Советская этно­графия, 1990. № 6. С. 100–114.
  5. Едемский М. Б. Свадьба в Кокшенгье Тотем­ского уезда. Вологда, 2002.
  6. Загадки русского народа : сб. статей / сост. Д. Н. Садовников. М., 1959. 334 с.
  7. Материалы, собранные А. Г. Кирсановым, по этнографии и фольклору: рукописи легенд, народных песен, сказок, свадеб­ных обрядов и песен, частушек, записан­ных в 1920–1930 годах // Государственный Архив Тверской области. Р–625. № 1. Ед. хр. 76. 294 с.
  8. Песселеп Л. И. Постройки Бежецкого уез­да // Верхне-Волжская этнологическая экспе­диция. Крестьянские постройки ярославско￾тверского края. Л., 1926. С. 107–146.
  9. Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. СПб., 1995.
  10. Сазанова Г. М. «Тверь наша губерня. Креш­нево деревня». Тверь, 2000. 210 с.
  11. Ситникова С. А. Тверской обрядовый масле­ничный текст: реликты древних мифоритуаль­ных представлений. М.: ГАСК, 2012. 174 с.
  12. Ситникова С. А., Ситников В. И. Семанти­ка фольклорных образов в произведениях А. С. Пушкина // Вестник Челябинского университета. 1999. № 1. С. 101–111. (Филология)
  13. Ситникова С. А. Деревья в календарных обычаях и обрядах Тверской области (зимние
    святки) // Традиционная культура: научный альманах. 2018. № 1. С. 66–77.
  14. Славянские древности. Этнолингвистиче­ский словарь: в 5 т. / под общ. ред. Н. И. Тол­стого. Т. 5: С (Сказка) – Я (Ящерица). М. :Международные отношения, 2012. 736 с.
  15. Словарь русских народных говоров. Вып. 8: Дер-ерепениться / гл. ред. Ф. П. Филин. Л. : Наука, 1972. 372 с.
  16. Словарь русских народных говоров. Вып. 40: Сопочка — Ссуворить. СПб. : Наука, 352 с.
  17. Топоров В. Н. Мировое дерево: универсаль­ный образ мифопоэтического сознания // Мировое дерево: универсальные знаковые комплексы. Т. 1. М., 2010. С. 263–289.
  18. Торопецкие песни // Песни родины М. Му­соргского / запись, сост. и коммент. И. Зем­цовского. Л., 1967. № 12. С. 17.
  19. Фаминцын А. С. Богиня весны и смерти в песнях и обрядах славян // Вестник Европы, № 7. С. 149.
  20. Фольклор Тверской губернии 1919–1926 гг.: cб. статей / сост. Ю. М. Соколов, М. И. Рожно­ва. СПб. : Наука, 2003. 646 с. (Литературные памятники)
  21. Фрезер Дж. Дж. Золотая ветвь: исследова­ние магии и религии ; пер. с англ. М., 1980.

Добавить комментарий

error: Content is protected !!